Все статьи

Андрей Емельянов. Юкио Мисима. Сто ударов в парчовый барабан

Учитель танцев: Так вот, видите, я стучу по барабану, а звука нет.
С виду он совсем как настоящий, но вместо кожи обтянут парчой.
Он бутафорский, для танца.
('Парчовый барабан')

Эрнст Рем: Я не политик, я солдат.
('Мой друг Гитлер')

Что такое Япония. Несколько маленьких островов, покрытых инеем и водорослями. Что такое Япония? Задайте этот вопрос любому - что он ответит? Кто-то ответит: TOSHIBA, SANYO, SONY, MITSUBISHI. Кто-то вспомнит хайку и танки (о танках стратегических будет еще немало сказано дальше), театр Но и Кабуки, кино Акиро Куросавы, самураев, Хиросиму и Нагасаки. Но всё, что бы ни вспомнили, находится в прошлом. Казалось бы, давно забытое, проклятое безумное прошлое, ведь новый мир так прочно засел уже во всем мире, а уж где-где, а в Японии - чуть ли не кузница этого мира: электронная техника заполняет рынки, Питер Брук ставит на Бродвее пьесы театра Но. Но Япония - всегда далеко, и авиабилет до Токио стоит слишком дорого. И еще кое-что: эти несколько маленьких островов никогда не простят. Никогда не забыть им - хоть бы даже вся нация работала на MITSUBISHI - американских эскадр, обложивших Японию со всех сторон, американских бомбардировщиков, совершавших налеты на уже и так сломленные города, лишенные стратегических объектов, не забыть тех, кто запретил Японии иметь прошлое. Не забыть? Загадаем - забыть не забыть. А Японии нет. Япония утонула. Утонула в Японском море.

Чудесное утро. Советский остров Шикотан, что в гряде Курильских островов. Пограничники, потягиваясь на холодке, наставили привычные бинокли на знакомый берег по ту сторону пролива - как там наши узкоглазые поживают - глядь! блядь! а где же берег, где Япония? - нету, одно море разливанное ноздри рваные - бурые волны плещутся - только Фудзи Яма курится над Тихим океаном - простите мадам Вы что-то сказали я не расслышал - но ведь был же, был же там остров Акинава, точно помню, шепчет один молодой пограничник, там, на этом острове, мой папа в другой жизни был самураем... Куда же он делся? Кто - папа или остров? Остров делся туда же, куда и папа.

Налью-ка я себе водки русской в квартире московской и выпью за те острова, которых уже никогда не вернуть из-под океана, из-под моря Японского. Водки осталось ровно на один стакан - граненый - советский - и, значит, когда этот стакан будет допит, про водку придется забыть. Есть три пути: 1) идти еще за водкой; 2) сидеть и ворчать, что она кончилась; 3) плюнуть на водку???????????????????????????????????????????????????????????????????????????
????????????????????????????????????????????????
снова сядем за стол и снова будем пить за затонувшие острова, но кураж уже не тот, что два часа назад: мы напились, мы постарели, нам больше не нравится рок-н-ролл. Глаза наши гаснут, и мы засыпаем головой в стол.

Выбираем путь номер 2. Денег нет, и мы обвиняем в этом лишенный гармонии дивный, новый мир и не лишенное паскудной гармонии правительство. Справедливое обвинение, но что дальше? Мы выходим на улицу. Время уже довольно позднее, прохожих мало. Очень холодно, как и всегда в начале весны. Мы долго стоим на углу, курим последнюю сигарету на двоих и говорим о Юкио Мисиме, последнем самурае. Мы испытываем вдохновение, только очень холодно и очень хочется выпить водки. Но вот, наконец, мы видим тех, кто нам нужен - влюбленная пара. Они очень спешат, боятся опоздать на метро. Ничего, придется нам их задержать. Без лишних предварительных разговоров мой друг наносит юноше одеревенелым от холода кулаком удар в висок - если парень гуляет с девушкой, у него наверняка есть деньги, необходимый нам червонец. С девушки тоже можно что-то взять - даже еще вероятнее...

Выбираем путь номер 3. Цветы сливы наводят нас на мысль поиграть. И мы играем в детскую игру. Значит, так: давай ты будешь призрак, и я буду призрак, ты будешь бить в барабан, обтянутый вместо кожи парчой, то есть бутафорский, не издающий звуков, а я буду всё время делать вид, что никаких звуков не слышу. Ты бьешь - я не слышу. А ты бей, бей, ты что, не хочешь бить?! Нет уж, давай, давай, не сдавайся! А я не буду слышать. Твоя задача - чтобы я услышал. И надо ударить сто раз, ровно сто, а если меньше, то весь смысл нашей игры теряется. Ни один из этих путей не Срединный, но нам придется пройти все три, ибо меняется мир и меняется миф.

Когда бомбили Хиросиму, наиболее явно началось то, о чем лишь сейчас начинают догадываться художники, и что, в то же время, всегда являлось фундаментом крупных форм драмы: СМЕНА МИФА. На смену зиме приходит весна, тает снег, с крыш падают крупные капли воды, меняются люди, меняются Боги на Олимпе. За Богами идут богоносцы, за богоносцами - рогоносцы. Мольер достает табакерку и растворяется в брызгах своего чиха. Среди курчавых людей есть тонкорунные особи, именующие себя художниками. Они - избранные, в соответствии с системой 'избранные - неизбранные'. Они бряцают доспехами, но эти доспехи - лишь игра, потому что это бутафорские доспехи. Нищий не может позволить себе настоящие, и он гордится этим. Есть уважение к нищенству, заставляющее притворяться, будто видишь настоящие доспехи, и называть их владельца самураем.

Откуда оно взялось в человеке, это уважение к нищенству?

Этот вопрос оставим без ответа. Ведь безнаказанно его можно было бы задать пару столетий назад (предположим). Сегодня нищий агрессивен, он готов метать бомбы направо и налево, и нет в мире бомб, способных сравняться с этими, нищенскими, бомбами.

К каждому айату (строке) Священного Корана прилагается том коментариев. Арабский блудословолиз Абу-ль-Фарадж подробно комментирует каждую из своих притч. Японец не комментирует ничего. За каждым его высказываением следует лишь раскосость его глаз и еле сдерживаемый хохот. Собеседник, цивилизованный клерк из компании MITSUBISHI, на твоих глазах превращается в преподобного Нансэна с сандалией на голове и обезглавленным котенком в руке.

Яма. Фудзи Яма. Игра и реальность. Задай себе вопрос: что заставляет тебя быть вежливым, корректным, судорожно искать правду в том, что ты заведомо считаешь неправдой? Ответ: Бомба Времени. TIME BOMB. Раньше ты считал что-то чем-то, а теперь ты потерял ориентиры. У тебя просто нет другого выхода, русский, если ты и впрямь считаешь себя европейцем. Ведь это значит, что ты живешь здесь и сейчас, а веру в другую, в христианскую Вечную Жизнь ты утратил еще в XVIII веке вместе с пизданутым Вольтером. Ударь сто раз в парчовый барабан, зная, что это не игра, и что он не издаст ни единого звука. Почему не издаст? Да потому, что он бутафорский, для танца. Игра в неигру. Игра, сквозь которую слишком явно скалится волчья ухмылка отчаяния. Барабан для танца - вот и танцуй на Фудзи Яме, кругом - океан. Увлечешься затонувшими смыслами? Кидайся в воду, в темную воду забвения, а там, глубоко, притаились змеи, взращенные на трупах камикадзе. Да! как же мы могли забыть, ведь столько двадцатилетних камикадзе лежат на дне этого Японского, Японского, Японского моря! Христос? Он был один, правда. А этих-то сколько? На каждую сотню камикадзе приходилось от силы пятеро, долетевших до цели - остальных сбивали в воздухе. Да здравствует Император! Микадо Банзай! Да неужели найдется подлец, которому будет их жалко? Змеи, вскормленные океаном на их трупах - это змеи Веры. ЯПОНИЯ ОТ АМУРА ДО БАРСЕЛОНЫ!

Но здесь есть одно 'Но'. Сибирские бородачи - против. У них - Россия. А коль так, то надо тонуть. Врагу не сдается наш гордый 'Варяг' - так пели русские смертники в проигранной битве с японскими ненадолго живущими самураями. А потом была Цусима. Медведю тогда надрали хвост, но он - всё равно против. Цусима - Хиросима - Мисима.

Юкио Мисима жил в жестком графике. Он разбирался в цифрах. Он родился 25 ноября 1925 года. В 25 лет отмерил себе 45 лет жизни. Наутро 25 ноября 1970 года он поставил точку в своем последнем романе о трех томах. В то же утро он сделал себе харакири. 25 ноября 1995 года исполнилось 70 лет со дня его рождения и 25 лет со дня его харакири. На последние три дня каждого месяца он запирался в номере одного токийского отеля и писал пьесы. 'Рельеф драмы ближе к детской игре.' Поиграем: сколько пьес написал Мисима за свою жизнь, и сколько бы он их написал, отмерь он себе 95 лет жизни?
Русский народился опять, и всё те же песни поет - пощады никто не желает - а где же враг-самурай? Нет его, и поэтому невыносима жизнь русскому, забыл он, когда в последний раз брал в руки 'калашников', или хоть дубину. Один остался во всем мире Кочубей - вышел в поле мышцой поиграть, а врагов-то и нет. Мисима пытается сдержать смех, но хохот прёт наружу, и нет никакой возможности не расхохотаться, потому что слишком раскосые глаза. 'Я мертв, - говорит Мисима, - я мертв, потому что я японец.' 'Ха-ха-ха,' - говорит русский театральный деятель, потеряв всякое представление о простых и чистых вещах, о прыжках с парашютом с любимой девушкой, о солнце и стали.

'А я тебя обманул, - говорит Мисима, - я жив.'

Источник: http://misima.felodese.org/life/l6.html

Тем временем:

... Dei Blick der Mutter aber hob sich oft von
ihrer Handarbeit, um mit wehmXtiger Freundlichkeit zu dem Kinde
hinSehnsucht. Er liebte sie um ihrer selbst willen
und sagte sich, dass mit der ErfXllung das Beste vorbei sein wXrde.. Ist das
sXe, schmerzliche, vage Sehnen und Hoffen stiller FrXhlingsabende nicht
genussreicher als alle ErfXllungen, die der Sommer zu bringen vemXchte? X
Ja, er war ein Epikureer, der kleine Herr Friedemann!
Das wussten die Leute wohl nicht, die ihn auf der StraXe mit jener
mitleidig freundlichen Art begrXten, an die er von jeher gewXhnt war. Sie
wussten nicht, dass dieser unglXckliche KrXppel, der da mit seiner putzigen
Wichtigkeit in hellem Xberzieher und blankem Zylinder X er war
seltsamerweise ein wenig eitel X durch die StraXen marschierte, das Leben
zXrtlich liebte, das ihm sanft dahinfloss, ohne groXe Affekte, aber erfXllt
von einem stillen und zarten GlXck, das er sich zu schaffen wusste.

Die Hauptneigung aber des Herrn Friedemann, seine eigentliche
Leidenschaft, war das Theater. Er besaX ein ungemein starkes dramatisches
Empfinden, und bei einer wuchtigen BXhnenwirkung, der Katastrophe eines
Trauerspiels, konnte sein ganzer kleiner KXrper ins Zittern geraten. Er
hatte auf dem ersten Range des Stadttheaters seinen bestimmten Platz, den er
mit RegelmXigkeit besuchte, und hin und wieder begleiteten ihn seine drei
Schwestern dorthin. Sie fXhrten seit dem Tode der Mutter sich und ihrem
Bruder allein die Wirtschaft in dem alten Hause, in dessen Besitz sie sich
mit ihm teilten.
Verheirateit waren sie leider noch immer nicht; aber sie waren lXngst
in einem Alter, in dem man sich bescheidet, denn Friederike, die Xlteste,
hatte siebzehn Jahre vor Herrn Friedemann voraus. Sie und ihre Schwester
Henriette waren ein wenig zu lang und dXnn, wXhrend Pfiffi, die JXngste,
allzu klein und beleibt erschien. Letztere Xbrigens hatte eine drollige Art,
sich bei jedem Worte zu schXtteln und Feuchtigkeit dabei in die Mundwinkel
zu bekommen...

Манн Томас (Mann Thomas)
«Der kleine Herr Friedemann»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Гостевая книга