Но я недолго любовался макетом. Отец повел меня к знаменитой статуе
сегуна Ёсимицу, считающейся национальным сокровищем. Эта деревянная
скульптура официально именовалась "Статуя Рокуонъиндэн Митиеси" - такое имя
принял Ёсимицу после пострижения в монахи.
Ничего выдающегося я в ней не углядел - нелепый, потускневший от
времени истукан. Потом мы с отцом поднялись на второй этаж, в "Грот Прибоя",
потолок которого украшала картина "Танцы Небожителей", приписываемая кисти
самого Масанобу Кано7. Но ни эта картина, ни жалкие остатки позолоты, еще
сохранившиеся наверху, в покое "Вершина Прекрасного", ничуть меня не
тронули.
Опершись на тонкие перила, я лениво глядел на раскинувшийся внизу пруд.
В его глади, освещенной лучами заходящего солнца и оттого похожей на древнее
медное зеркало, застыло отражение Храма. Предвечернее небо тоже было там, по
ту сторону водорослей и тины. Оно выглядело совсем иначе, чем наше. То небо
светилось прозрачным, неземным сиянием; снизу, изнутри, оно поглощало весь
мир, и Храм, подобно гигантскому золотому якорю, почерневшему от ржавчины,
тонул в этой бездне...

Настоятель храма, Досэн-Осе Таяма, был давним приятелем моего отца.
Целых три года они, тогда еще послушники секты Дзэн, жили бок о бок, деля
радости и печали. Потом они поступили в семинарию при храме Секокудзи (тоже,
между прочим, построенном сегуном Ёсимицу) и, пройдя все необходимые ступени
Дзэнского обучения, получили священнический сан. Позднее, в хорошую минуту,
святой отец Досэн рассказал мне, как они вдвоем, несмотря на суровость
монашеских правил, по ночам перелезали через стену и бегали в город, в
публичный дом.
Осмотрев Кинкакудзи, мы с отцом вернулись к главному зданию, и служка
провел нас длинным коридором в кабинет настоятеля, выходивший окнами в
знаменитую сосновую рощу.
Я, затянутый в свою гимназическую форму, сидел прямо, боясь
пошевелиться, отец же расположился как у себя дома. Однако, хоть и вышли они
с настоятелем из одной обители, доля им выпала разная. Отец был болен,
жалок, с землистым цветом лица, зато преподобный Досэн напоминал румяный
персик. На столе святого отца высилась груда посылок, журналов, книг, писем,
присланных на адрес столь высокочтимого храма, - настоятель еще даже не
успел их распечатать. Вот он взял толстыми пальцами ножницы и ловко раскрыл
небольшую бандероль.
- Из Токио, - сказал он. - Конфет прислали. В наши времена таких не
достать. В магазины они совсем не поступают - сразу в армию или по
учреждениям.
Настоятель угостил нас чаем и какими-то европейскими сластями - раньше
я таких не пробовал. Я все больше чувствовал себя не в своей тарелке, и
крошки сыпались на мои черные форменные брюки.
Отец с настоятелем негодовали по поводу того, что военные и гражданские
власти почитают только синтоистские храмы, а до буддийских им дела нет;
спорили о том, как надо управлять храмом, и о многом другом.

Страницы: (151) :  <<  ... 78910111213141516171819202122 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Меня же интересует нечто большее. Вне всякого сомнения, Вы и ранее задавались этим и другими подобными вопросами. Поэтому позволю себе обратить Ваше внимание только на то, что символический подход к произведениям искусства имеет то преимущество, что позволяет взглянуть на жизнь с трех сторон и изобразить ее целиком. Все великие произведения литературы были символическими, и поэтому они сложны, сильны, глубоки и прекрасны. Не думаю, что Вы упрекнете меня в неточности, да и относительно правды характеров и изображения моя совесть художника спокойна. Всю правду, какая у меня есть, я высказал, и никакие критики не могут повлиять на мою искренность и честность. А что до “общего впечатления”, то это не мое дело. Задача критика — проявить свою честность, чуткость и ум при разборе произведения, его суд — дело совести. Если она отягощена мелочными дрязгами и опутана поверхностными представлениями, то и суждение окажется мелочным и поверхностным. Художник не вправе оспаривать чужие порывы независимо от того, возвышенны они или низменны. Разумеется, Ваша трактовка общего смысла “Победы” и сокрытой в ней художественной тайны верна; и уж конечно, я не стремился скрыть ее за волшебной завесой искусства. Взывая к чувствам, я говорил самым понятным языком, каким только мог, и не думаю, что в Англии или во Франции найдется критик, который не разгадает моего замысла. В одном или двух случаях я просто не мог понять, чем вызваны нападки на книгу, тогда как другие критики проявили поразительную проницательность при анализе моего метода и языка. Некоторым читателям книга откровенно не понравилась, но не из-за иронии. А поскольку ирония не совсем отсутствует в книге, я счастлив, что те страницы, где она есть, не оставили Вас и Ваше воображение равнодушными. Прошу принять это длинное, многословное послание в знак искренней признательности за сочувственное отношение к моему труду. С наилучшими пожеланиями успеха на избранном Вами пути.

Эдварду Гарнету Май 1917 г.

Дражайший Эдвард, Вся беда в том, что я, как и ты, не знаю русского языка; не знаю даже русского алфавита. Это ты открыл мне глаза на ценность и значение Тургенева. Мальчиком, помнится, в приложении к какой-то газете я прочел “Дым” в переводе на польский, а позднее — “Дворянское гнездо” по-французски...

Джозеф Конрад (Joseph Conrad)
«Письма»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Гостевая книга